Александр Леонидов. Лёша Мезенцев

04.12.2014 13:10

Из цикла «Мезениада»

ЛЁША МЕЗЕНЦЕВ И ДРУГИЕ

повесть

 

 

Танька Сметанина была немного не от мира сего: худая, с грустными, мечтательными большими глазами и выпирающими детскими ключицами, погруженная в свой мир, даже в старших классах не бросающая любимых кукол...

Этим Лёша Мезенцев и воспользовался, когда дед в очередной раз не удовлетворил его финансовых запросов. Отец давно Лёшу ненавидел, даже кормил сквозь зубы, а карманных денег вообще почти никогда не давал. Но спасал дедуля-академик... От случая к случаю...

Лёша подкатил к однокласснице, как будто впервые её заметил и весь день трогательно ухаживал за ней: даже тяжелый портфель попер в гору, на Каретки, куда черт костей не занашивал. По дороге трепался о динозаврах и золоте курганов. Таня смотрела на него чуть искоса, доверчиво, как овечка, кивала в местах его смысловых ударений и тихо млела от внимания этого красавца.

Подарки Лёша делал милые, но бесплатные: например, притащил Танюше котенка, обозванного Пусиком, вручил торжественно:

– Держи, Танечка! Пусть он шипит на тех, кто тебе опасен!

За три дня, регулярно наведываясь к Таньке за парту и домой, Лёша совершенно сумел расположить её к себе. Мешало исполнению плана то, что Сметанины (мать-одиночка и её дочь) жили бедно. Но Лёша чувствовал необыкновенный картежный подъем: он был почти уверен – раздобудь он сейчас две-три сотни вонючих «деревянных» рублишек – и через пару покеров у него будут две-три сотни вечнозеленых долларов с протухшим отцом демократии в ореоле алчности.

Смешная сумма – 200–300 рублей! В лучшие времена Лёша проигрывал во дворе среди матерых забубенных прогульщиков и великовозрастных дебилов суммы кратно большие. Но дед уперся – ни тпру ни ну, об отце с матерью и говорить было противно...

Лёша понимал, что надо занять у Сметаниной. Другого выхода нет! Ну не мешки же идти разгружать на товарную! Лёша клялся сам себе, что немедля должок отдаст – только отыграется с Лысым и Серым, заведет банчок для будущих игр – и отдаст!

И на четвертый день (четыре дня без копейки, на материном борще, ужас!!!) Лёша не выдержал, изобразил из себя сломанного человека. В подъезде долго мусолил губами сомлевшую Танечку, попутно осознавая, что она не в его вкусе, чересчур костистая – и, когда она почуяла необъяснимым женским чутьем неладное, тяжело вздохнул.

– Что с тобой, Лёшенька? – спросила подружка, погладив Лёшину щеку сухой горячей ладошкой.

– Да ничего...

– Ну я же вижу!

– Неудобно об этом говорить...

– Мне скажи. Мне можно. Я ведь тебя... – она запнулась и покраснела.

– Бабки я посеял, Тань... Ладно бы свои, или там папашины! Дед, сука, дал мне три сотни – иди, говорит, купи мне табаку трубочного «Данхилл»... чтоб ему удавиться этим табаком! А у меня карман-то вон... (Лёша вывернул карман брючишек и показал заранее старательно прорезанную дыру)

– Ты что? – охнула Танька. – Что ж теперь будет?

– Дед у меня зверь! – блаженно конструировал Лёшка – Возьмет ремень, три жопы спустит... Из-за своего вонючего «Данхилла» внука родного не пожалеет...

– А... как же... что же делать? – с наивным идиотизмом спросила Таня, хлопая пушистыми ресницами.

Лёшка начинал злиться на её недогадливость.

– Не знаю! – прошипел он сквозь зубы.

– Я бы тебе дала их, конечно... – судорожно сглотнула Танечка. – Но у меня сейчас нет... И у мамы... Если только вот занять у кого-нибудь... Но ты понимаешь... Мне неудобно об этом говорить – но ведь отдать мне будет нечем...

– Это не проблема! – перешел на деловой тон Мезенцев. Ему, юному потертому жигало, никто не дал бы взаймы, это факт. То есть кто мог дать – уже давали, и обратно не получили. А несколько невежливо простить нового кредита, не вернув старого... Другое дело – Танька. Ей поверят. У неё кредитная линия чистая...

– Мне через три дня отец штуку даст! – вдохновенно врал Лёша. – Ну, тысячу! Если бы мне три дня продержаться... Эх, Танюша, я бы тебе всю штуку отдал, лишь бы три дня... Мне отец всегда дает в начале месяца, на карманные-то расходы...

Таня загрузилась и ушла. Просила подождать немного. Лёша сел у слухового окна на лестнице и достал из кармана ворованный с лотка номер «Спид-инфо» – поглазеть на красоток, которые не чета Таньке – блаженной...

 

***  ***

 

– Горб, ну мне очень нужно! – уговаривала Танюша во дворе своего соседа, состоятельного тинэйджера – Я через три дня отдам! Понимаешь, прямо позарез...

Горб (Женя Горбенко) сидел за потемневшим от дождей столом для стариковского домино в спортивном костюме «адидас» и жмурился на солнышко. Чудесный майский день и бутылка правильного пива сделали его податливей обычного.

– Да ладно, Танюх... – протянул Горб, сплевывая жвачку – Лады...

Достал из заднего кармана тренировочных цветастых штанов смятые три сотни, кинул на столешницу небрежным жестом:

– На... все равно пробухаю... Но ты учти, Танюх, халявы нет! Через три дня я, блин, как этот... минеральный гость... Туки-туки... Где мои деньжишки?!

– Будут деньжишки! – уверяла Танюша. Протянула руку за мятыми «фантиками» – Горб ласково накрыл её ладонью.

– Можем, в принципе и по другому договориться...

Таня зарделась и выдернула кисть из влажных, будто сопливых, пальцев Горба.

– Никак мы не договоримся, понял?! Через три дня я тебе три сотни принесу!

– Через четыре – четыре... – лениво промурлыкал Горб. – Через пять – пятак... Лады?

– На счетчик меня ставишь? – нахмурилась Таня.

Золотое цыганское колечко горело от стыда в ухе Горба. Но сам Горб был стыду чужд. Он ухмылялся отбеленными зубами нагло и в открытую.

– Не, Танюх... Какой счетчик? Просто ты въедь – каждый свою выгоду тащит... Въехала?

Таня подумала, что Лёша получит штуку. Даже если отец у него на день запоздает (но у Лёхи отец – крупный чиновник, очень аккуратный и прилежный) то можно будет отдать проценты. И, недолго думая, Таня согласилась.

Горб прицокнул языком и подмигнул дружку Хмыре (Антону Хмарову) – мол, через недельку мы её окантуем! Откуда этой нищебродине взять деньги? Подстелится, сучара...

В тот же день Лёша Мезенцев получил заветные три сотни. Понюхал, посмотрел на свет – и хотел уже усовестить подружку, что такие мятые принесла – но тактично промолчал.

– Ох, уж эти бабы! – бормотал Лёша, отправляясь к себе во двор, где тоже был столик из досок для домино, земля вокруг которого пропиталась на метр смачными харчками игроков. Там, под бельевой веревкой, среди старых партнеров, Лёша выкинул свой гонорар.

– Хм! – прищурился на деньги прибредший на игру Горб – Ты, смотрю, тоже деньги в заднице носишь...

– А где ещё? – заржал Лёша. – Деньги грязь, Горбенок!

Матюгаясь и оплевывая мир вокруг, детишки взялись за взрослую игру. Лёше повезло. Он выиграл обещанную от имени отца штуку, потому что Бог все-таки любит Мезенцевых.

– Все, отцы! – хмыкнул Лёша – Завязон... До завтра! У меня ишо должок один...

– Это какой же? – осклабился Тобик (Толя Бикметов).

– Перед дедом. Обещал ему табачку купить, для боцманской трубочки, да деньжишки-то спустил нахрен...

– Ага, конешно! – сиял фиксой Тобик. – Так тебе твои предки и дали денег в магазин сходить... Ты же их, мля, проглотишь, и скажешь – так и було!

– Говорю же, пацаны – деньги грязь! Кстати, по-еврейски «пацаны» – это маленькие членики... Так что, гуд бай, микроскопы, ищите иголку в стоге трусов...

Насвистывая, Лёша удалился.

 

***  ***

 

– Мама! – сказала Таня смотревшей вечерние программы Зинаиде Михайловне Сметаниной – Я хочу тебе сказать одну важную вещь...

У матери с дочерью не было секретов. Мать выключила ужимки Якубовича и с готовностью посмотрела на Таню.

Танюша подсела к ней, обнимая руками подушку, взволнованно теребя её краешки.

– Мама... Я, кажется, люблю одного человека...

Мать помолчала. Мать не верила в счастье. За годы унылой и бедной битвы с жизнью, за годы борьбы за алименты она стала мужененавистницей. Она боялась, что её дочь однажды придет к ней с этими словами. Но жизнь не остановить...

– Может, Танюша, тебе только кажется? – с затаенной надеждой спросила Зинаида Михайловна.

– Нет, мама... – потупилась Таня.

– А он – хороший человек?

– Он? – Таня чуть призадумалась. – Он самый лучший!

– Надеюсь, что так... Не торопись с решением, дочка! Он начнет приставать к тебе, тащить в постель – не нужно скороспелых выводов, ладно?

– Ладно...

– Ты мне обещаешь?

– Да.

Когда на следующий день мать уезжала в сад, она врала себе, что этот ответ дочери её успокоил. Но на самом деле все внутри её волновалось и бушевало: в такой момент оставить дочке ОДНОЙ квартиру...

Но Сметанины жили очень бедно, и без сада, наверное, не выжили бы. Как не крути, а поливать помидоры надо – в трудные времена задержек небольшой зарплаты огородные плоды спасали и мать, и дочку.

И Зинаида Михайловна уехала.

 

***  ***

 

В яркий солнечный день Лёша Мезенцев в зеленом клубном пиджачке «Янки дудл» поверх майки с надписью «Фак ю, Америка!», в белоснежных кроссовках поперся (с облегчением подумал – последний раз!) в район Кареток, чтобы отдать Танюше должок.

Позвонил, вошел вовнутрь. И не обратил внимания, что Таня смотрит как-то особенно, смущенно-вызывающе, долго и пронзительно.

– Я сегодня одна, Лёша...

– Отлично, старуха, рад за тебя! Я тут у тебя стрельнул на неделе – так что вот изволь получить... Честный человек дамам долги не задерживает! Вот три сотни, и четвертая сверху, за моральный ущерб...

Лёша выложил деньги на телефонную полочку и уже развернулся уходить.

– Ты не останешься? – удержала его Таня за рукав.

– Зачем? – опешил Лёша.

В маленькой «хрущобе» Сметаниных можно было толкнуть дверь в спальне, не выходя из прихожей. Таня толкнула...

Её маленькая, ещё с прошлых времен детства, кроватка была расстелена аккуратно, сверкала свежестиранной белизной. На полочке сверху сидели плюшевый мишка и кукла «Барби».

Лёша Мезенцев подумал, что предложение неплохо само по себе. Но кровать узковата – вдвоем на ней, пожалуй... Взгляд дошел до плюшевого мишки – и Лёша дрогнул. Это уже походило на растление малолетних – а это не дело.

– Понимаешь, Тань... – потупился Лёша. – Ты, в принципе ничего девчонка... Но я тебе судьбу ломать не хочу... Ты уже заметила – я человек прямой, честный – ты не в моем вкусе...

Таня отшатнулась – как будто он её ударил. Она дрожала, будто ток через неё пропустили. В больших глазах оленёнка копились горные хрусталики слез... Потом закапали, смешно зависая на ресницах.

– А как же... как же...

– Да вот так... – развел руками Лёша. – Ты уж ладно, не мокрушничай, дело житейское...

– Но зачем ты... Как же ты...

– Триста рублей-то на дороге не валяются... Понимаешь, влетел я немного – ну и хотел показать тебе свою надежность, что ли... Как видишь, не обманул...

Лёша никогда не мог бы представить себе такой силы в руках хрупкой Тани. Она, как бес, схватила его за плечи и одним махом выбросила вон из прихожей. В подъезде он чуть не упал. Деньги, честно возвращенные деньги, полетели ему вслед распадающимся веером.

– Триста рублей, да? – кричала рыдающая Таня перекошенным ртом. – Ты недооценил себя, Лёшечка! Твои сексуальные услуги стоят дороже... Так что это я у тебя в долгу! Понял! Вали отсюда, козел, и бабки свои возьми – от меня за поцелуи! Мне понравилось, понял! Это ведь тоже не бесплатно!

Дверь захлопнулась. Таня убежала из прихожей, упала на свою, ещё детскую кроватку и затряслась в рыданиях.

– Да ну тебя... – смущенно выдохнул стоявший на лестничной клетке в столбняке Лёша. Деньжишки подобрал и отнес в Сметанинский почтовый ящик – может, хоть матери этой чокнутой пригодятся?

Там была старая рекламная газета, которую раскидывают бесплатно. Лёша аккуратно завернул в неё четыре сотни и сбросил в стальное многократно обожженное хулиганами чрево ящика.

 Насвистывая, ушел к себе во двор, потому что рассчитывал на 600 рублей начать большую игру. Выиграл ещё две штуки, одну небрежно сунул удрученному неудачей Горбу.

– Ты же сосед Танькин, Горбатый? На, от меня, купи ей большой букет, а на сдачу себе мороженко... Окей?

– Говна-то... – развел граблями Горб – Токо чё ты в вобле этой нашел?

– Загадку русской души, Горбец! – Лёша фамильярно похлопал Женю по бритой макушке. – Но тебе не понять, братан... Так что вали, мороженое кушай...

Через день Лёшин дед по личному приглашению Фиделя Кастро должен был вылететь на Кубу, на поминки по их общему другу команданте Че Геваре. Лёша с утра вел себя хорошо, гонял по мафону коммунистические песни вместо «Мальчишника», комсомольский значок с задницы (где он эпатажно крепился к джинсам) перевесил на грудь.

Дед расслабился (чем больше старел, тем сентиментальнее становился) и решил взять внучка с собой. Написал в школу объяснительную записку и... В общем, Лёша современным лайнером был за полсуток доставлен через океан в райские места, под пальмы, и нежился там, на белом песке антильского пляжа, пропуская мимо ушей осточертевшие дедовские восторженные россказни:

– И вот когда эти ублюдки высадились на Плайя-Хирон...

 

***  ***

 

Горб пришел к Тане за долгом с Мезенцевским букетом. Вручил розы, передал от кого, а потом напомнил, что не худо бы расплатиться.

Таня была бледнее обычного, заплаканная, с красными глазами, одета кое-как. И с порога заявила, что платить ей нечем.

– Танечка, уговор ведь дороже денег! Нечем платить – чики-пики, счетчик включен...

– Не надо счетчика, Женя! – с трудом выдавила из себя Танюша. – Ты же помнишь, говорил... Давай так... Я согласна...

Нелегко дался романтичной девочке, грезящей об Айвенго, этот выбор. Но она считала, что должна отдаться Горбу, и это смоет боль, поселит ненависть к Лёше в её сердце, которое пока не умело ненавидеть...

Женя был парень простой. На хату он Таню не повел – там резвились родаки – и единственным укромным местом был гараж в темном углу двора, где давно уже не держали машину: укромное место, вскрыть замок легче, чем из под окна угнать...

Горб оставил «невесту» сидеть на старых покрышках, расставил раскладушку и ушел – за презервативами. Таня покорно легла, представила себе ужас предстоящего – и комок подступил к горлу.

– Мне все равно! – уверяла она себя – Мне все равно! Моя жизнь уже кончилась... Пусть делает с трупом, что хочет...

Горб пришел не только с презервативами. Он пригласил дружбанов – Тобика и Хмырю.

– А они зачем? – подобрала ноги, вжалась в стену Таня.

– Затем! – отмахнулся Горб. – Думаешь, твоя писька дорогая такая, что по три сотни за раз? Должен тебя огорчить, подруга, по ценам мирового рынка ты куда дешевле...

– Вы хотите... втроем?!

– А то!

И тут что-то живое всколыхнулось в почти мертвой Тане, рванулось птицей на волю. Она вскочила с раскладушки и бросилась вон из смрадного закутка – на волю, вон от потного Горба и его фиксатых друзей...

– Куда?! – рявкнул уже заведшийся Горб. Рукой перехватил птицу-душу в полете и рывком отбросил её обратно. Таня плакала, умоляла, ругалась и кусалась, рвалась – её снова и снова зажимали в углу. Разило испариной и перегаром – дружбаны уже накачались дешевым портвейном и теперь щедро дарили аромат перегноя вокруг себя...

Наконец, поняв, что даже трем мальцам не хватит сил развести намертво скрещенные ноги Тани, Горб осатанел и ударил её. Почуяв кровь, ощутил неведомое прежде наслаждение и стал бить куда попало – за обман, за гнусное «динамо», за то что хотела кинуть «правильных пацанов» на бабки...

Когда Таня, закрываясь руками, упала на грязный бетон пола, в ход пошли кованные боты. Пинали как умели – не слишком точно и профессионально, часто вскользь – но с жаром, с энтузиазмом, с огоньком, от всей души.

Тобик опомнился первым.

– Пацаны, убьем же! – заголосил и кое-как оттянул Горба.

Хмыря продолжал свое дело.

Стоило некоторых усилий сдержать его. Тобик пощупал пульс окровавленной Тани – пульс был, слава Богу, забили не до смерти.

– Пи...ц! – подвел итоги благоразумный Тобик. – Дохерачились...

Он же сходил к телефону, вызвал «скорую» и милицию. На ходу родилась версия о провоцирующем поведении потерпевшей, о состоянии аффекта и т. п. Дальше как положено – Отдел милиции по делам несовершеннолетних и суд...

 

***  ***

 

Через месяц Лёша Мезенцев прилетел с Кубы, загорелый, почти как негр, весь в красных повязках и значках кубинской революции, цветущий и азартный, вдрызг запустивший учебу.

Они выпили с дедом по бутылке пива «Жигулевское» и поднимались по лестнице на свой четвертый этаж в полном единении духа. Маршевым шагом, энергично вздергивая колени и работая локтями, хором пели:

 

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут...

 

Дверь открылась и на пороге два весельчака увидели Сергея Витальевича, да так внезапно, что взвизгнули с перепугу.

– Ну-ну! – сказал отец Лёши и сын Виталия Николаевича. Больше не добавил ничего, развернулся и ушел вглубь квартиры.

Лёшу отец приветствовал непривычным молчанием. Обычно он ругал его, брюзжал, ворчал, семенил сзади с наставлениями – а тут вдруг смолк и притух. Мать копировала его действия.  День молчит. Другой день молчит. На третий Лёша не выдержал и долго выпытывал у этого молчальника суть дела.

– Я не хочу с тобой говорить, – огрызнулся отец и ушел курить с дедом на кухню, пуская дымы в раскрытую форточку. Оттуда-то из-за полуприкрытой двери Лёша подслушивал их разговор.

– Вот ты, папа, всю жизнь боролся за свою мировую революцию! – брюзжал Сергей Витальевич. – Я всю жизнь учился и работал. Считается, что мы неплохо это делали, потому что мы награждены всем по всему и отмечены кем ни попадя... А что в итоге, папа?! В итоге мы произвели этого выродка, это существо без всякого намека на человеческое...

Дед сморкнулся в пальцы, слегка забрызгал рукав сына – но покровительственно предложил:

– Продолжай...

– И я понял, папа, почему коммунизма никогда не будет...

– Дурак! – рассердился старик-Мезенцев. – Ничего ты в этом не петришь! Дело коммунизма всесильно, потому что оно верно! Вон Лёшка это тоже понял, хоть и дурил сперва, а сейчас...

– Лёшка?! – с глубочайшим сарказмом прокричал Сергей Витальевич. – Кто, Лёшка?! Папа, ты видимо совсем трёхнул на старости лет! Пора тебе «Танакан» пачками пить... (костянистый стук доказывал Лёшке, что Сергей постучал деду костяшками пальцев по лбу) Как ты можешь верить этому выблядку?! Да он носит комсомольский значок, чтоб ты его на Кубу возил!!! Это же курортник по жизни, Курортник с большой буквы... Я не знаю, как он таким стал... Он плоть от плоти моей... и твоей...

Дед сердито молчал и сопел. Он в глубине души и сам знал, что сын прав. Но мечта передать свое угасающее дело хоть кому-нибудь в семье (Сергея он прилюдно анафемствовал как «служаку олигархов», вся надежда на внука) мешала деду открыть глаза на правду.

– Ну чё ты на него взъелся-то? – пробурчал примирительно старый академик. – Ну, эпатаж у него... пройдет... А закалка мезенцевская останется...

– И у подружки его... инвалидная коляска... Тоже останется... чтоб закалялась! – шипел змеёй Сергей Витальевич. – Я теперь на родительские собрания не ходок, понял?! Сам будешь ходить, старый хрен, про комсомольца своего слушать, про подвиги его гайдаровские!

– Какая коляска? – опешил дед. – Ты чё мелешь-то, Серега?

– А то! Ты не знал, да?! Не рассказал он тебе, как в четырнадцать лет полком командовал?! Он подружился с одноклассницей для виду, спер у неё деньги, пробухал их в подворотне – а девочка деньги для него занимала... Кредиторы пришли, оттубасили её, крестец поврежден, всё, лежит как миленькая, учится на дому теперь... А эта сволочь даже не вспомнила...

Дед сопел дальше – но уже злее. Отец тоже сник, выпустив пар. Его педагогическая трагедия была налицо: он явно жалел, что не придушил кукушонка в колыбели, явно жалел, что Лёша вообще родился на свет.

– Так вот, я скажу тебе, почему коммунизм невозможен! – мстил отцу Сергей Витальевич. – Не по идейным соображениям, нет! Идея прекрасна, папа, как твоя борода, укорененная! Проект был верен и досконально просчитан... А только материал, из которого строили, оказался говном! Лёшей Мезенцевым, прожигателем жизни, оказался!

Лёшу, слушавшего это под дверью, оскорбления начинали все сильнее задевать, жалить осами. Отец топтал его при дедушке, явно пытаясь перекрыть последний источник кредита! Если отец убедит деда, то все, аллес капут! Случись завтра большая игра – а денег нет, и дед уже не даст, и взаймы не у кого...

Лёша решил прекратить этот бардак, пнул остекленную дверь, чуть не разбив её, и ворвался бурей на кухню, чтобы защищать свою репутацию, основу кредита.

– Пошел вон отсюда! – осатанело крикнул отец, пытаясь вышвырнуть Лёшу, но дед удержал Сергея.

– А, ну-ну! – почти безумно смеялся отец. – Я и забыл, что вы два сапога пара! Достойные друг друга борцы за свободу! Как только я в ваш рядок затесался, непонятно... Ладно, Лёша, я тебе все что мог, сказал, дальше жизнь с тобой говорить будет! И мало тебе, Лёша, не покажется! Ты такой же гондон, как и твой дед, но твой дед хотя бы патентованный изобретатель, которому проценты со всего мира идут... А ты! Кто ты-то? Банальный выродок...

– Так я не гений?! – спаясничал Лёша пушкинской фразой – Я злодей?!

Отец оттолкнул его, больно ударив об холодильник «Стинол» и быстро вышел подальше от такой родни. Дед молчал.

– Это правда? – мрачно спросил академик-коммунист.

– Полуправда. Которая хуже лжи.

– Хм...

– Слушай, дед! Раз такая канитель, мне бы эту девчонку навестить бы надо, а? Ты бы мне деньжишек подкинул, на апельсинчики там, огурчики-помидорчики... Сталин Кирова пришил в коридорчике...

Шаркая шлепанцами, дед куда-то удалился. «За деньгами!» – радостно забилось Лёшино сердечко. Но вернулся дед без бумажника-лопатника, откуда обычно слюнявил разную валюту, приходившую ему по патентам со всего земного шара. Дед принес фронтовую медаль. «Довольно редкая» – оценивающе прикинул Лёша. В свои юные лета он был уже опытным барыгой и знал, что почем на рынках города.

– Вот тебе, – угрюмо сказал Виталий Николаевич, почесывая бороду.

– За что такая честь, дедуня?!

– В 41-м году, под Ельней, я попал в окружение! Мне оторвало осколком половину задницы... Боль страшная, кровищи до хероты... За мной сестричка подползла, потащила меня с передовой. Так вот, из-за меня, говнюка, в неё шрапнелина попала, в самый крестец! Она сознание потеряла, кровью истекает... Перевязал я её, как умел, себе жопу перемотал – делать нечего: пополз с ней к своим. Как дополз – не помню, всё в багровом тумане... Но доставил нас куда положено... Какие там на фронте-то, операции – тяп-ляп... Моя жопа затянулась, а сестричка Люся, бедняжка, из-за меня с тех пор к постели прикована была – до 72-го года все под себя ходила... Так что грех на моей душе, как на твоей, Лешак! Носи на здоровье, эту медаль я за то дельце получил! Теперь она твоя по праву!

Лёша кивнул. Понял, что продолжать о деньгах в момент, когда старик предается сентиментальным воспоминаниям и мучается своей виной, не совсем этично. И ушел спать.

 

***  ***

 

Наутро Лёша загнал торгушникам медаль и получил (хоть и не доплатили, бессовестные люди!) целых семьсот рублей. Понимая, что его обманывают, Лёша поделился с торгашом своими сокровенными мыслями:

– Знаешь, Гогия, почему коммунизм не построили?

– Пачэму, дарагой?! – осклабил золотые клыки рыночный волк.

– Потому что материал был говно! Вроде тебя...

Лёше с его запросами семьсот рублей было на один зубок. Он решил, что карта выручит, как всегда, и пошел к родной компании.

Горб встретил Лёшу, подражая мафиозникам – объятие, совмещенное с рукопожатием, должно было вобрать сердечность с деловитостью.

– Родные местаки! – прицокнул Лёша языком. – Вновь я посетил... как говаривал Пушкин о борделе...

– Лехан, сдавать на покер? – поинтересовался уже мечущий колоду придурок Кабан (Витя Кабанов).

– Не... только вино! В смысле – только «дурачка»... А то вы в покер опять путаться начнете, играть-то ни хера не умеете...

Сели за «ломберный» столик, раскинули картишки. Смачно шлепая по доскам «рубашками» карт, Лёша как бы невзначай поинтересовался:

– Слушай, Кабан! А чё там за дерьмо с Танькой Сметаной?

– Я сторона... – отмазался Кабанов – Так, слыхал малёхо... Это вон Горб терпила, ты его спроси, он условных «полбанки» огреб...

– Сука твоя Танька! – не выдержал, встрял непрошенный Горб. Давняя обида жгла его, душила. – Сука – и все! Сама же завела, а мне пять лет с отсрочкой... Сама, блин, не живет и другим не дает!

– Тебе что ли не дала? – двусмысленно прищурился на солнышко Лёша Мезенцев.

– Ну мне, по натуре... На бабки кинула – взаймы взяла, и не отдает. Я ей говорю – давай решим полюбовно! Она говорит: полюбовно – давай! Пошли в гараж... То ли ей место не понравилось, то ли... в общем, не завелась она, как тачка зимой... А ты же меня знаешь, кровь-то играет, я ведь как выпью – мне не перечь! Ну и поддали мы ей... Она вон, блин, в каталке, а мы без института останемся с Хмырей...

– Так ты её на групповуху подписывал? – хмыкнул Лёха.

– А то... Не, ты в натуре суди, не прокурор чать! Хули мне она за три сотни, когда столько взрослая стоит, да и та сутику отстегивает половину...

– Боюсь, мой юный друг... – сказал Лёша, накладывая туза поверх королевы, – с таким материалом как ты, нам не построить даже реального социализма... Так и будем в рыночной экономике пердеть...

Кабан крыл козырным валетом.

Лёша добавил козырного короля.

Горб выкинул белый флаг.

Лёша скинул последнюю карту: козырного туза.

– Аут, джентльмены, – покачал головой Лёша. – Огребаю вашу ставку. Извините-подвиньтесь...

Три пятисотрублевых бумажки исчезли в Мезенцевском нагрудном кармане, небрежно скомканные в рулончик. Одна была своей, выставленной на торги из медального гонорара, две – чистая прибыль.

– Лёх, давай ещё! – жалобно попросил Горб. – Мне родаки больше бабок не дадут, они на меня злые... Отыграюсь...

– Давай, по маленькой! – улыбнулся Лёша лучезарно.

Выложил сотню.

Кабан выложил свою. Горб просительно глянул на Кабана – тот занял ему у себя ещё одну сторублевку.

– А чё тебя совсем не посадили, а, Горбатый? – подкалывал Лёха.

– Несовершеннолетний я... – сипел носом Горб. – Нельзя меня от школы отрывать! Законы у нас к дитю мягкие...

– То есть если я тебя оттрахаю, мне ничего не будет?

– Ну... условно может, дадут... (Горб явно не о том думал. Он боялся потерять последние, уже заемные деньги) С отсрочкой до паспорта...

Сыграли короткую партию («Короткая Партия Российской Федерации» – промурлыкал под нос политически подкованный Мезенцев). Бог сходит не к здоровым, но к больным – на сей раз выиграл Горб. Он облегченно вздохнул, вытер испарину со лба и накрыл выигрыш ладонью.

Сверкающий миг – и...

Лёха давно уже стырил с урока химии препарационное шило с эбонитовой рукоятью («Э-БО-нитовой» – любовно выговаривал он полюбившееся словцо). Шило лежало в кармане, но его там не утаишь: прокололо ткань и упало за подклад.

Теперь нашлось. Так сказать, по наитию.

Лёха ударил шилом сквозь мягкую розовую ладошку Горба, сквозь три сотенных бумажки. Металл гулко вошел в дерево, и завяз в его продубленной ветрами тверди...

– А-а-а! – тонким фальцетом заголосил Горб.

– Не пищи, – строго предупредил Лёша. – Не туда я тебе вонзил, чтобы пищать-то...

– Лёха... – смертельно бледный Кабан отошел на шаг, как от прокаженных. Глаза его выдавливало изнутри черепа крайнее изумление. – Ты чего это, Лёха, а... Зачем, в натуре...

– Брысь! – рявкнул Мезенцев. Кабана как ветром сдуло – в этих разборках он дорожил званием чужака.

Горб перестал выдавать серенады и только судорожно дергался, всхлипывая, пытался высвободится. О том, чтобы ударить Лёху свободной рукой и речи не было – Горб превратился в зачарованного удавом кролика.

– Сужу я по натуре... не как прокурор... – повторился Лёша, ввинчивая в столешницу шильное жало. – И я тоже несовершеннолетний, так что мне ничего не будет... Я же тебе давал денег, сучара! Я же тебе штуку давал для Таньки... Чего же ты, ублюдок, а? Какие тебе долги?

– Лёха, Лёха... – бормотал Горб серо-пепельными губами. – Да я... да я... в натуре, Лёха... в состоянии аффекта... Ты же штуку ей на цветы давал, а её долги – другое дело. Её долги – это её долги...

– Она для меня занимала.

– Я не знал, Лёха, ну серьезняк, не знал я...

– Я тоже тогда не знал... – грустно констатировал Лёха. – Вы её втроем метелили?

– Да...

– Кто?

– М-м-м...

– Кто, сука?! – взорвался Лёша, багровея в чисто мезенцевском припадке бешенства. – Говори, или я тебе вырву... твою ЭБОНИТОВУЮ ПАЛОЧКУ!!!

– Я, Хмыря и Тобик... Мы же не знали, что ты с Танькой в завязке, мы бы, Лёха, хрен полезли, тебя бы подождали...

– Ладно... – остыл Лёха поверхностно, как вулканическая магма. – За добровольную сдачу гарантирую сохранить тебе одно... яйцо...

Отпустил рукоять шильца и медленно, в задуме, пошел прочь.

– Лёха... – захныкал Горб.

– Чего ещё? – огрызнулся Мезенцев через плечо.

– А это... – Горб здоровой рукой указал на шило. – Достань, а?

– Сам достанешь!

– Как?!

– Как спартанский мальчик занозу! – заорал Лёша, припомнив детские походы с дедом в музей изобразительного искусства.

 

***  ***

 

Дома Лёша порылся в бардаке отцовских ящиков и нашел набор для лапты. В прежние годы, пока ещё сын не довел его до края отчаянья, Сергей Витальевич любил поиграть в эту почвенническую игру на кортах стадиона «Динамо»...

Лёша примерил к руке биту – подходящая скалочка – и позвонил Хмыре.

– Привет, Хмыря, это Мезенат! Ты как, один дома?

– Не-а... родаки мусолятся...

– Ладно. С тобой позже поговорим...

Короткие гудки.

– Привет, Тобик! Как твое драгоценное? Либидо имею в виду... Ты дома один виснешь?

– Ага...

– Ну тогда жди! У меня есть для тебя кое-что интересное... Хмыре берег, да он с родаками клеится...

– Все фарцуешь, Лохань?

– Сам ты лох! Приду – увидишь...

И снова короткие гудки.

Тобик открыл Лёхе почти сразу, не чуя подвоха. Тобик был человеком очень рассудительным и не раз выменивал у Лёхи за бесценок то, что потом сбывал втридорога. Думал, что и на этот раз Мезень принесет ему что-то особенное...

Лёха широко улыбался в дверном проеме. Руки держал за спиной, как будто что-то прятал.

– Эх ты, чёрт блатной! – брюзжал Тобик. – Опять шланги горят?

– Угу! – еще шире ощерился Лёха. – Есть такое красивое латинское выражение: «Гематома гениталий»... Знаешь, что означает?

– Не-а...

Лёха ударил битой с разворота в эпицентр Тобиковых застиранных трико с отвисшими коленками. Тобик все ещё по инерции улыбался – но удар по самому чувствительному месту уже распространял вокруг себя волны жгучей боли. Мгновение – и Тобик оплыл от ужаса и судорог, закачался, зажал хозяйство обеими руками. Выпученные зенки глядели, как из гроба – очумело и мертво, незаданным и уже ненужным вопросом.

Секунду была тишина. Потом Тобик завыл, как пес на бойне, его повело на сторону, и он упал на паркет прихожей, вмиг осоплививший, слюнявый, перекошенный. Грохнул костями, будто мешок с лото, но боль падения ушла, растворилась в океане боли из штанов...

– Ум-м-м... су... м-м-м... ка... о-м-м-м...

– Не, счас с тобой говорить – дохлый номер! – покачал Лёха головой. – Как об стенку горох... Ты когда очухаешься, мне позвони, ладно... Я тебе ещё добавлю. Вербально.

Захлопнул дверь и, как всегда насвистывая, ушел вниз по лестнице на сияющий солнцем двор.

 

***  ***

 

У Сметаниных его встретила мать. Когда он представился она уперла руки в бока.

– Гер-рой... И ещё явился сюда, надо же...

– Извините, мне ваши намеки непонятны, – улыбнулся Мезенцев. – Вы мне скажите, как Таня, а то я приехал с Кубы и...

Зинаида Михайловна влепила Лёше звонкую пощечину и выбросила подальше от двери на площадку. Дверь шмякнула о косяк так, что побелка полетела. Лёша стоял перед неодолимой преградой, как однажды уже было.

– Дежавю какое-то... – покачал головой Лёша, отряхивая с пиджачка известку. Отшибленная щека горела румянцем.

– Так не делается, Зинаида Михайловна! – прокричал Лёша, и эхо подъезда вторило ему. – У порядочных-то людей!

Поскольку переговоры с матерью были бесполезны, Лёша решил поговорить непосредственно с пострадавшей. Закинул за спину авоську с апельсинами и вышел на улицу. Почему-то вспомнилась школьная экскурсия год назад – их класс водили на реку, к скалистому обрыву. Здесь с величайшей осторожностью, на двух страховках тренировались местные альпинисты...

– Видите, ребята! – говорила их классная дама, «англичанка» Пульхерия Львовна. – Это выход базальтовых пород, смальта былого кипения земли! Видите, практически отвесная стена! Из-за этого нам и приходится делать такой крюк, когда идем с реки в школу...

– Говна-то! – причмокнул Лёша.

– Мезенцев! – сорвалась классная. – Что за выражения?!

– Соответствующие текущему моменту, Пульхерия Львовна! Ну нельзя же в самом деле этот бордюр называть стеной! Только местным и удивительно – камень из земли торчит, эка невидаль!

Все девчонки класса боготворили Лёшу в этот момент. Пусть он выдуривается – но каков храбрец! Теперь припоминал Лёша, что в том сиянии восторженных глаз были и окоемы Танькиных чистых озер, любующихся им...

Тогда ему на это было наплевать. Не восторг девчонок, а ненависть к Пульхерии Львовне двигала им. Лёшка полез по каменному отвесу, цепляясь за неровные выступы породы. Он полез так быстро, что Пульхерия Львовна не успела его поймать за штанину. Маленькая, злая, она прыгала внизу и орала благим матом:

– Мезенцев! Слезай! Слезай, мерзавец! О, господи! Мезенцев!

Лёша добрался уже до середины и порядочно струхнул. Говорить одно, а вот звездануться отсюда классной на радость... Н-да! Но слезать вниз было уже страшнее, чем ползти наверх. Поэтому, пукнув для бодрости, Лёша устремился к гребню. Выкарабкался на верхнюю смотровую площадку, и, бесстыдно спустив штаны, помочился оттуда прямо на головы весело разбегавшихся одноклассников.

Пульхерия Львовна этого уже не видела. Она лежала в обмороке и ей оказывали первую помощь...

И вот вновь перед Лёшей стена. Танькин третий этаж так близко. Вон и её спаленка с игрушками и почти детской кроваткой. Окно открыто – потому что жара... Рукой подать... Разве что по водостоку?

Лёша закрепил авоську с фруктами за ремень, высвободил руки и не долго думая (долго он вообще никогда не думал) вцепился в водосточную трубу. От уключины к уключине он подтягивал ноги все выше, пока не очутился на карнизе.

Здесь Мезенцев снова почувствовал страх. В конце концов, он был всего лишь подростком, напичканным черти чем, потому что время такое, но по сути – ребенком.

Он стоял на стене, и усиливающийся ветер трепал его пиджачишко и брючины, как будто стаскивал. Внизу постепенно собирались прохожие: обсуждали. Основной версией было то, что это вор-форточник и надо вызвать милицию. В благородство мальчишки на стене никто не верил...

Лёша пересилил себя: оторвался от трубы, сделал первый, неимоверно трудный шаг по карнизу и, постепенно облегчая давление на диафрагму, доковылял до Таниной спальни.

Виновато улыбаясь, заглянул в окно. Таня лежала под штопанным одеяльцем, тонкие руки вдоль тела, прикрыв глаза. Плюшевый мишка грел её с одного бока, котенок Пусик с другого. Тонкий профиль девушки, бело-восковой, почти прозрачный, казался мертвым. Лёша испугался, что Сметанина загнулась, пока её мать препиралась с ним в прихожей. Робко постучал в оконную раму.

– Извините, можно? Я не побеспокою?

Таня вздрогнула, открыв глаза. Широко уставилась на гостя, упавшего чуть не с неба, стоящего за окном третьего этажа – будто на облаке спустился.

Она испугалась. Не внезапного явления – нет, Лёша научился читать её глаза; она боялась, что он оступится, сорвется – и станет таким же инвалидом, как она. Она уже хорошо познала, какая это мука – быть инвалидом...

Котенок Пусик вскочил с кровати и бросился Лёше наперерез. Встал посреди комнатушки, выгнул спину дугой, вздыбил шерсть, зашипел.

– Чего это он? – удивился Лёша.

– Охраняет меня! – уголками губ улыбнулась Таня. – От тех, кто мне опасен...

– Я зайду все-таки? – заискивающе склонил голову Лёша, глядя по собачьи умильно и преданно.

– Заходи...

Пусик ревниво следил, чтобы между его хозяйкой и гостем оставалось порядочное расстояние.

– Я вот тебе это... витаминчиков принес... Ты уж выздоравливай, ладно? А то мне не очень-то удобно...

– Ты тут ни при чём, – сказала Таня. – Это мои счеты с Горбом и его братвой... Никто не думал, что так получится...

– Я не думал! – с готовностью подтвердил Лёша. – Ты ведь не сердишься на меня?

– Нет. Совсем нет. Только я тебя очень прошу, Лёшенька...

– Что, солнышко?

– Ты ведь выполнишь мою просьбу?

– Конечно!

– Никогда больше не приходи. Не обижайся, дело не в тебе... Но оставь меня ладно, я уж как-нибудь одна...

– Почему? Тебя тошнит от моего вида?

– Нет. Если бы так – я потерпела бы... Просто понимаешь – я такой человек... Ты, наверное, не поймешь...

– Я постараюсь!

– Одним словом, я тебя всё ещё люблю. Когда ты продал меня за 300 рублей (Лёша возмущенно взбрыкнул – но девичья рука остановила его порыв) – я хотела тебя возненавидеть... Но у меня это не получается... Мне очень больно, когда ты рядом... Я теперь калека и в лучшем случае буду ездить в коляске, а ты молодой, красивый, от тебя тащатся все девки... Нам незачем встречаться...

– Но, если ты любишь меня...

– И что из этого? Ты будешь сиделкой при полутрупе? Ты, Лёша Мезенцев?! Не смеши меня, ладно? А то я со смеху обписаюсь в утку – у меня теперь с этим проблемы...

Лёшины желваки напряженно двигались, как будто он жевал.

– Дело не только в том, что ты любишь меня, – через силу выдавил он. – У меня, как в анекдоте, та же херня!

Лёша закрыл лицо руками. Ужас дантовской чащобы, в которую он случайно и даже игриво ввалился, объял его со всех сторон. Когда-то, малышом, он ходил с отцом в зоопарк. Тогда они с отцом много куда ходили, много о чём разговаривали...

– Помни, сынок! – говорил отец странные вещи. – Ты из Рода Мезенцевых, Мезенов, Мезенье, за тобой сорок колен баронов и графов, бунтарей, алхимиков и инквизиторов, конкистадоров и опричников, революционеров и академиков! И за все эти сорок колен ты отвечаешь, все их ты несешь на себе...

– Таня, – сказал Лёша, почти силком оторвав руки от лица. – Я твою просьбу выполню. Но и ты выполни мою: я должен поговорить с тобой ещё один раз, только один – и тогда я всё решу!

– Лёша! Ну разве тебе приятно мучить меня?!

– Я клянусь, что мучить тебя не буду. Но пока между нами стоят три вонючих поца, с которыми мне надо кончить расчет! Вот это я тебе обещаю! Я передушу их, как хорек курятник!

– И сядешь в тюрьму!

– Ха! Мезенцев умный! Они у меня сами повесятся! От чувства глубокого раскаинья в факте своего рождения! Потому что я так их зачморю, что им небо с овчинку глянется...

– Только, пожалуйста, не делай глупостей! – умоляюще глянула Таня. – Их уже судили и они получили...

Но Лёша не стал дослушивать. Он легко вымахнул обратно на карниз и ловко соскользнул по водостоку на тротуар. Он мог бы показаться призраком или сном – но авоська с апельсинами, оставленная им у Таниного изголовья, ясно показывала, что он БЫЛ.

 

***  ***

 

Хмыря жил на втором этаже. Тем лучше – подумал Лёша – легче достать! И долго, пронзительно позвонил в дверь. За дверью Хмыри не отвечали – но кто-то явно дышал у глазка, испуганно шоркал тапочками, пытаясь не выдать своего присутствия.

– Хмыря! – ласково попросил Мезенцев. – По твоей одышке – с которой тебе не пробежать и ста ярдов – я делаю вывод, что ты дома. А по твоему молчанию я делаю вывод, что ты один. Так что открой мне, пожалуйста, Хмыря, и покончим уже с этим...

Молчание за дверью. Учащенные всхлипы смертельно напуганного существа.

– Хмыря! – снова ладил Лёша. – Ты зря такой неуступчивый! Ты лучше меня не зли, у меня ведь сорок колен опричников и конкистадоров! Я хочу видеть тебя, сладкий мой! Почему бы тебе не удовлетворить мой мазохизм и не отпинать меня, как девчонку?! Такую, знаешь, слабую, беззащитную дуреху, которая просто обозналась в поисках счастья?

Молчание перешло в удушливый сип. Хмыря уже умирал, уже почти нассал в трусы. Его колотило так, что его адреналиновые волны проходили сквозь стальную дверь, зловонным дыханием окатывали Мезенцева.

– Я тебе открою тайну, Хмыря! – прищебечивал Лёша. – Я гомик! Представляешь, как классно! Так открой же, мой друг, мой Чертовски Сильный Мужик, и топчи меня ногами, потому что я твоя!

– Уходи, Лёха! – наконец, отозвался Хмыря дрожащим голосом. – Добром прошу, а то я милицию вызову...

– Нет, муженек, тебе не уйти от исполнения супружеского долга посредством милиции! Потому что я перерезал телефонный проводок! Я ведь знал, что ты уже не любишь меня, уже не хочешь... А я так хочу ещё раз быть с тобой, хорошенько помассировать в руке твою упругую сосиску!

Выглядывали соседи. Лёша работал уже на публику – сам он был совершенно бессовестный, а Хмыре теперь не отмыться...

– Ну что же ты, Хмыря?! – ревниво недоумевал Мезенцев. – Или ты забыл, как ты любил ласкать языком мой теплый пах?! Вспомни же, милый, тебе никогда не будет ни с кем так хорошо, как со мной!

Соседи плевались и с гневом на педиков захлопывали двери.

– Пошел вон! – орал, рыдая, Хмыря за дверью. – Пошел вон! Пошел вон!

Лёша понял, что с этой стороны ему ничего не светит и вышел во двор. Хмырин балкон нависал достаточно низко. И, к счастью, был не застеклён...

С крыши стоявшего поблизости фургона Лёша перепрыгнул на пожарный карниз, просеменил до балконной решетки и перемахнул её гимнастическим жестом. Балконная дверь заперта – но что нам шпингалет на какой-то остекленной трухлявой двери?!

Ударом ноги Лёша выбил обе створки и ворвался в завешанный шторами комнатный полумрак. Хотел подать отсюда какой-нибудь кошачий мяв, чтобы приятно изумить «партнера» своей любящей близостью.

Что-то грохнуло, будто шкаф упал. И тут же Лёшин бок опалил осиный укус. Так бывало в детстве: сидишь в акациях над речной кручей, прижмёшь осу ненароком – и как ожжешься...

Рука Мезенцева скользнула вдоль живота – и он почувствовал мокроту. Поднял глаза – перед ним был трясущийся Хмыря с отцовским пистолетом в руках. Чуть заметный пороховой дымок шел из длинного ствола...

Хмыря дрожал, истекая потом, дрожали его губы, ресницы, его нос и, конечно, руки: пистолет в них просто плясал, как индикатор звука на хорошем магнитофоне.

– Теперь ты доволен, придурок?! – заорал со всхлипом Хмыря.

Кровь прибывала пульсирующими толчками, пропитывала липкой мразью сорочку и пиджачок, даже капала на Хмырин ковер...

Лёша вспомнил наставления деда, левой рукой выдернул рубашку из-под ремня, скатал в плотный широкий валик и прижал к ране заместо тампона. Пока в руке ещё есть сила – он удержит свою кровь... своё-то ведь карман не тянет...

Хмырю дергал тик напротив – он так и не выпустил оружия, даже с места не сошел – а все что-то бормотал, прищебечивал, словно окончательно рехнулся.

Господи, как всё-таки больно... – ощущал себя Лёша. – Так вот ты какая, боль... я щедро раздавал тебя другим, а сам-то и попробовать не удосужился... Интересная штука – ишь, трезвонит в мой мозг, что мол не всё в порядке... Отставить, боль! Я сам знаю, что в этом мире сплошной беспорядок!

– Поздравляю, Антон! – через силу улыбнулся оседающий на ковер Лёша. – Ты попал в гондон! От этой минуты ты, парень, в полном говне, с головкой даже... С двумя твоими равноценными головками...

– Чё ты мелешь-то! – била и мяла Хмарова истерика. – Чё мелешь-то? Дурак... Это ты в говне, понял?! Ты! Ты тут обдристал мой ковер своими почками и ещё говоришь мне что я... Сука ты позорная, Лехан, сука... убить тебя...

– Теперь придётся! – с понимающей издевкой кивнул Лёша. – А то как же! Ты ведь судимый, Антоша, уже... (на мгновение глаза затекли чем-то багряным, и Лёша почувствовал, что отключается, потом все-таки выплыл)

А теперь ты снова подбил человека... Так что тебе предстоит одна неприятная работенка – замочить меня и где-то на стройке замуровать в бетон... А я не уверен, что ты это сможешь, Антоша Хмырь! Иди-ка выпей для храбрости, может на пьяную голову смелее будешь! У тебя ведь все подвиги с бодуна...

– Ах ты, сука... – Хмаров бросился на Лёшу, думая то ли пнуть, то ли добить рукоятью «Стечкина». Но у Лёши, прижимающего тампон из насквозь пропитавшейся кровью рубахи, была свободна правая рука! Искрометное мгновенье (наверное, все таки были в сорока коленах и матадоры) и в руке уже прихваченный у деда «Дихлофос люкс – сверхсильное средство от насекомых». Хмыря с его широко распахнутыми глазищами истерика натолкнулся на ядовитую струю, как на штырь, мгновенно потерял координацию. Его повело юзом, как машину на гололеде, хрипение сменилось воем, протяжным и безысходным, как дыра деревенского туалета...

Пока слепой Хмыря кружил по зале, цепляясь за портьеры и роняя книги и бюсты с этажерок, Лёша, пошатываясь, встал и на полусогнутых ногах поплелся на кухню. Там у Хмаровых зачем-то висело большое зеркало.

Лёша осмотрел рану (сквозная, ерунда, чуть бок прокарябала) и разорвал скатерть для перевязки. Крови утекло многовато, и потому зрение портили какие-то черные пятна, дыры в реальности. Боль выла и клокотала в боку, как пес, вцепившийся бульдожьей хваткой.

– Это не пол-жопы! – сказал Лёша себе в утешение. – Торопиться с обмороком не надо...

Со звоном на кафельный пол падали Хмаровские кастрюли и тарелки. Лёша обматывался скатертью. Попутно слушал, как матерится в найденной наощупь ванной комнате бедняга Антон: плещет в свои зенки водой – и никак наплескаться не может.

На полке стояла недопитая бутылка водки. Лёша неверными руками взял её, отколол горлышко об столешницу (пробку вскрывать не было сил) и порядочно отпил. Потом вышел в коридор и саданул бутылкой по голове кротообразно щурящемуся Антону...

Водка хлестнула по сторонам, Хмаров упал замертво. Лёша пульс ему проверять не стал, прошел к выходу, сбежал по лестнице в парадное, вышел на улицу, к троллейбусной остановке. И тут уже потерял сознание...

 

***  ***

 

Очнулся Лёша в белизне больничной палаты, на панцирной койке, одуревший от долгих часов самоотсутствия. Над постелью сидел дед, прикрыв бородой орденские планки на потертом пиджаке, заботливо вглядывался в его белое безжизненное лицо, прощупывая на тонком запястье пульс.

– Жить будет, Виталий Николаевич! – весело сказал врач в белой шапочке, склонившийся над Лёшей с другой стороны.

– Давай, давай, не симулируй, герой! – хмыкнул дед.

– Дед... а где мама? – тяжело ворочая языком, спросил Лёша.

– Тоже тут... – отмахнулся Виталий Николаевич. – В кардиологическом отделении... Довел ты её до ручки, засранец! Но она поправится – не будь я академиком медицины!

– А папа?

– Сергей тебя вообще не хочет видеть! Я с ним говорил конечно, даже подзатыльник дал – но он ни в какую...

– Ладно, дед, ты на него не гони... его тоже понять можно! Зачем ты меня вытащил, а, дед? Я ведь жить не хочу...

– Во-первых! – поджал губы матерый академик. – С твоей царапиной на брюхе глагол «вытащил» звучит глупо! А во-вторых – что касается твоей подружки – я запросил в Гаване уникальное оборудование и сам лично проведу операцию – она будет ходить, и, может быть, даже рожать сможет... в будущем, хм!.. надеюсь...

– Я не про то, дед! – отмахнулся Лёша. – Пусть себе ходит! Я не против, конечно... Но коммунизма-то не будет, да, дед? Ведь не будет? Ты только не ври мне – я выдержу правду – скажи как оно есть!

– Не будет, Лёшка... – грустно признал Виталий Николаевич.

– Из-за меня, да? Из-за того, что я такой?

– Из-за того, что вы все такие! Бунт поколений, Лёшка! В трудах Ортеги-и-Гассета...

– Кто такие?

– Да ладно, это не важно... Хрен с ним! Просто вы и не могли быть другими! Я очень старый – и только теперь понимаю, что вы другими быть не могли. Понимаешь – человек только потому и человек, что ошибается, делает глупости, подлости, ведет себя нерационально, в ущерб собственной пользе. У нас не было исторического права менять людей на машины...

– И что теперь будет, дед?

– А теперь ничего не будет.

– Меня заберут в армию, да?

– По крайней мере отец твой сказал, что палец о палец не ударит в военкомате, чтобы тебя отмазывать...

– Ты думаешь, он обрадуется, если меня убьют чечены?

– Думаю, да.

– А ты, дед?

– Полагаю, что скорее всего нет. Но ведь у каждого своя судьба.

– Ладно, дед, ты не кипешуй тоже... Пусть забирают! Тебя ведь тоже могли убить на Плайя-Хирон!

Дед ничего не сказал. Оставил фрукты в авоське (совсем такие же, как приносил Лёша Тане) и ушел.

 

***  ***

 

Утекло ещё немного воды в реке времени. Пацанская субкультура спасла Лёшу Мезенцева от суда – поскольку «пацанам западло стучать ментам», ни одного заявления пострадавшие на Лёшу не подали.

Но своей кары Лёша не избежал.

– Одумайся! – кричала мать, снова близкая к кардиоцентру. – Это же твой единственный сын!

Но Сергей Витальевич стоял каменным истуканом, скорбный и черный, в душе уже похоронивший отпрыска. Он забрал ключи от домашнего сейфа, где лежали сбережения семьи Мезенцевых, и никому не выдавал их.

Мать билась о сейф раненной птицей, плакала, умоляла, даже на коленях стояла – муж был непреклонен.

Лёшка по повестке, конечно, не пошел. За ним послали патруль. Отец-мазепа сам отпер дверь и пропустил патруль в Лёшкину детскую комнату.

Два дюжих бойца взяли равнодушного Лёшку под белы рученьки и вывели навсегда вон. За щекой Лёшка держал папиросу с карибской марихуаной. В военкоматских камерах высушил её на батарее, засмолил – и когда дошла его очередь, тупоголово болтал головой, отвечая военкому односложно и пьяно:

– Ин-на... Ин-на...

Военком вначале улыбался, думая, что это имя девушки – а когда понял смысл сокращенного посыла – посерьезнел и выписал Лёшке путевку поершистей.

Лёшку побрили, и вместо Рики Мартина он стал похож на Ивана Чонкина. Обмундировали в какие-то обноски и отправили на вокзал.

В вагоне воинского эшелона Мезенцев-младший предложил солдатне сыграть в карты на компот. Карт ни у кого не было – на сборах отобрали. Лёшка, предполагавший такой вариант, пошел в туалет доставать из заднего прохода игральный шестигранный кубик.

Тщательно помыл его под струей крана – и тут заметил, что окно в туалете по чьей-то оплошности не заперто. Бритоголовый Лёша высунул кочан на свежий ветер – вдохнул мазутно-пирожковый запах вокзала и подумал: «Вот сигануть сейчас... И ищи ветра в поле... А толку-то?»

Коммунизма не будет – как спел «Мумий тролль»!

А Танька стараниями Мезенцева-старшего уже начала ходить. Она металась по перронам, чтобы найти Лёшу. Видимо, Бог иногда помогает таким жаждущим – Таню принесло прямо под открытое окно, где нежилось на последнем солнышке её несчастье.

– Лёша! Лешенька!

– Я ещё узнаваем? – кокетливо спросил Мезенцев, погладив свою искусственную плешь.

– Я буду ждать тебя...

– Не надо, Таня! Оттуда не возвращаются!

Таня рыдала. Они протянули друг другу руки – высота вагона была такова, что они еле дотянулись – и застыли в непонятном предсмертном единстве.

Мимо, как сказочном сне, проплыла в сторону садовых электричек Пульхерия Львовна с рюкзаком и лопатой. Полюбовалась на бритого Лёшу в солдатской робе, назидательно наставляла ребенка, которого тянула за руку:

– Вот! Будешь плохо учиться – так же кончишь!

А Лёша и Таня ничего не замечали вокруг.

– Прости меня за все, Танюша! – попросил Мезенцев, когда поезд дрогнул стальными креплениями, и его натужно поволокло в сторону небытия.

– Это ты! Ты, Лёшенька прости меня, дуру, из-за меня всё...

– Не... Ладно, ты в голову не бери! Найди себе путевого мужика с тип-топ работой, будь счастлива...

– А ты?!

– А я должен порадовать папана! Хоть раз в жизни доставить ему радость – я его этим не баловал! Жди меня в цинковом, родная моя, любимая моя! Я обязательно вернусь, в цинке и бронзе, и буду лучше, чем при жизни...

Поезд волокло все быстрее. Таня пыталась бежать – но бегала она пока плохо, не все до конца, как говорил академик Мезенцев «прикипело». В конце концов, она упала, рыдая, ободрав коленки, тоскливо глядя вслед уходящему Лёше.

– Ладно! – хлопнул себя по ляжкам Лёша, когда потянулся за окном зелёный садовый пояс города. – Утрём скупые мужские слёзы! Нас ждет прекрасный компот из просроченных червивых сухофруктов!

В тот же вечер он сыграл в кости так умело, что получил восемнадцать дополнительных стаканов компота.

– Чтобы в старости не было простатита! – поучал он солдатушек, с тоской взирающих на его богатство. – Надо больше ссать!

Их веселье прервал ротный, ворвавшийся в общак с криком:

– Встать! Старший по званию!

Все вскочили и вытянулись по швам. Лёшка выпучил глаза, да так, что вокруг хихикать начали.

По общаку к себе в купейный прошел полковник медицинской службы Виталий Николаевич Мезенцев. Два золотых погона со змеями, обвившими чаши, торчали за бородой сердито и чопорно.

– Всех по одному ко мне на осмотр! – приказал Виталий Николаевич. – Я им покажу, сукиным детям, как стекло толченое глотать!

– Да ну тебя, дед! – покачал головой Лёша. – Помереть толком – и то не дашь...

 

6.06.2001

 

© Александр Леонидов, текст, 2014

© Книжный ларёк, публикация, 2014

Опрос

Нравится ли Вам сайт "Книжный ларёк"?

Общее количество голосов: 988

Koнтакт

Книжный ларек keeper@knizhnyj-larek.ru