Владимир Мельник. Мешок для души

02.05.2018 14:12

МЕШОК ДЛЯ ДУШИ

 

 

Ночью ко мне пришла Марина. Как всегда в последние недели – в белом платье, с взлохмаченными волосами и опущенными веками. Она целовала меня и гладила своими шелковистыми ладошками, а я всё старался заглянуть в её глаза. Но Марина упорно жмурилась и не поднимала веки.

– Посмотри на меня, – просил я её.

– Нельзя, милый, – мягко отвечала она.

Но я настаивал. И тогда её длинные ресницы резко поднялись над двумя кровавыми впадинами…

Я весь день бродил по городу, не понимая, куда и зачем иду. Голова казалась пустой, но жутко тяжёлой. Тело существовало и двигалось отдельно от души, словно живой мешок, наполненный обременительной плотью. Душа будто испарилась и улетела за вечностью.

О вечере и ночи в памяти остались жалкие обрывки, красовавшиеся яркими лоскутками среди обширных провалов. Видимо, я всё-таки напился пьян, потому что сидел в каком-то ресторане и орал на весь зал.

Конечно, начальным звеном в цепи ночных приключений стала неожиданная и нежелательная встреча с нетрезвым, дурным Ваней Сигарой. Он вывалился из дешёвого кафе почти в мои объятия, узрел моё лицо и полез обниматься. Он называл меня «красавчиком», а я не могу терпеть это прозвище. Поэтому я оттолкнул Ваню. Он отшатнулся, но вскоре вернулся на прежнюю позицию. От него смердело нечистым телом; в дыхании чувствовался дорогой коньяк, несколько капель которого приходились на два-три штофа утренней и дневной водки с добавлением кучки несвежих яств, варящихся в гастритном желудке. Было видно, что Ваня внезапно разжился денежками. Такие случаи иногда происходили в его богатой жизни – жизни алкоголика, гуляки и мелкого афериста, то есть никчемного, ничтожного человечишки. Такие вылезают из утробы матери только ради копчения небес.

Деньги Ваня обычно добывал нечестно; лёгкую же наживу всякий жулик легко спускает с рук. Оттого Ваня почти не бывал трезвым. Он часто влипал в истории: то сам кого-нибудь лупцевал, то его били толпой до полусмерти. Ночами он отлёживался или у очередной блудницы, или в известной камере, в соседстве с забулдыгами и бродягами, или, того чаще, в канаве под забором. Многие его знакомцы искренне удивлялись, как он ещё не подох. Но Ваня не тужил. Он даже не обиделся, когда я оттолкнул его; он лишь глянул на меня криво и удивлённо, а затем вынул из-за пазухи веер радужных бумажек и помахал им перед моими глазами.

– Ты не пихайся, красавчик! Пойдём-ка лучше коньяк пить, я угощаю! Вся ночь наша! Гулять будем, омаров жрать, девок щупать!

Вот у кого тело – мешок для души. Опустившаяся душа требует низменных чувств, а тело явно ей потворствует, требуя залить в себя пойла покрепче, а потом начинает драть глотку и похотливо приставать к шлюшкам. А ведь если подумать хорошенько, есть какая-то поганая прелесть в том, чтобы пить и приставать. Но не каждый день. Эта подленькая мысль скользнула в мозг, затмила разум и память, разрослась до грязных позывов, и я поддался искушению, дав себе слово выпить не больше двух порций.

– А потом – к девкам! – не унимался Ваня, разливая коньяк по фужерам. – Есть тут у меня две. Любят под нашим братом лежать. Правда, и деньги любят из нас тянуть. Все они такие.

– Закрой поддувало! – рыкнул я на него и шарахнул ладонью по столу. – Можешь подавиться своими девками.

Ваня опрокинул фужер в рот, поперхнулся, однако проглотил коньяк. Под его носом стало мокро, он очумело поглядел на меня.

– Ага… Значит, твоя Маринка лучше была?

– Не смей, сука пьяная!!! – Я сорвался на крик. – Не смей, падаль! Я тебя живьём закопаю!

Ваня съёжился и отстранился от меня.

– Чего ты завёлся-то? – Мне показалось, что он смутился; таким я его ещё не видал. – Я ведь это так, для разговору… Она правда хорошая была… Земля ей пухом.

Страшная тяжесть вдруг навалилась на меня. Перед мысленным взором в который раз промелькнуло то утро, когда врач откинул простыню, и на меня уставилось безглазое Маринино лицо. Сколько дней выпало из моей следующей жизни? Цветные обрывки, потом пропасти, опять обрывки – и опять пропасти, страшные пропасти, которые нечем заполнить…

Ваня тем временем вылакал ещё полный фужер и бормотал что-то примирительным тоном, хотя его рожа всё шире расплывалась в тупой улыбке.

– Мариночка была… Да-а-а… Красивая такая, ласковая, до денег как будто не жадная. Одевалась как на картинке. Только платья-то все были уж больно короткие. Ноги всегда голые, как у потаскушки какой. Ими она тебя и охомутала, красавчика. Я же тебя давно знаю, бабий угодник, страдалец по мокрой дырке… А Маринка твоя…

Он не договорил: его речь заглушила моя оплеуха, да так резко, что брызги слюны не успели ещё покинуть его рта, как скрюченная рука разогнулась на середине замаха. Я уже изрядно опьянел и одурел. Воображение работало стремительно; реальность и галлюцинации начали сменять друг друга быстро, как в иностранном мультфильме. Марина с прежними лучащимися глазами возникла на вымышленной картинке; рядом с нею из мути выплыла нахальная ухмылка Вани Сигары; он дышал ей в лицо водочным перегаром и тухлятиной, называл её подстилкой...

Я ещё раз ударил Ваню по лицу, на этот раз кулаком. Ваня упал на стул, полминуты глядел на меня тупыми глазами, и вдруг захлебнулся истерическим рыданием. Мною же отчего-то овладело безразличие, сознание стало плоским, будто асфальтовая дорога, и по нему понеслись иные образы…

Это длилось одно только мгновение, но я вспомнил многое. Сначала память вернула меня на семь лет назад, когда мне было двадцать пять. Я впервые полюбил женщину, и полюбил навсегда. Потом передо мною промелькнули все эти годы; я чувствую себя счастливым, родившимся заново; я удивляюсь! Наши чувства – мои и Маринины – передаются порою без слов, взглядов и жестов; они остро осязаемы, но не так, как осязает кожа; они, подобно тончайшим ниточкам, проникают в тело, на котором будто вовсе нет кожи, и в мозг, будто лишённый защиты черепа. И вот я представляю, как Марина неслышно подходит ко мне; краем глаза замечаю, что губы её немного разомкнулись. Девочка хочет поцелуя – долгого, жаркого, страстного и вместе с тем сладко томительного. Я поддаюсь чарам её страсти и томления, замираю в коротком ожидании, будто стараясь продлить мучительное предвкушение ласки. Она медленно приближает губы к моему лицу и смотрит в мои глаза. Ближе, мгновенье за мгновеньем, бесконечность за бесконечностью… И – вдруг резкий скачок в груди – её губы встречаются с моими; они мягкие и нежные, почти неосязаемые, как наши чувства. И – лёгкий, едва ощутимый сладкий запах её тела…

Небо, возьми нас! Ты придумало за нас, что мы живы; ты решило за нас, что мы смертны. Но ведь мы не умрем? Скажи мне…

– Ах ты, урод…

Реальность вновь полновесно врывается в грязный мешок с костями – проклятая реальность с мерзким Ваней Сигарой. Я всё еще сижу против него, пьяно хнычущего и бормочущего. А урод, видимо, я. Того, кто зарезал Марину и выколол ей глаза, все тоже считали уродом. Я видел его только раз, в зале суда. Никак не мог поймать его взгляд. Он ни разу не посмотрел на окружающих. Через два месяца он, сидя в одиночной камере, ухитрился разрезать себе горло. Мне говорили, что умирал он мучительно, несколько часов.

– Ты полегче, слышишь?! Я тебя коньяком угощаю, а ты меня в рыло из-за бабы, из-за подстилки… Ой, я…

Весь мой кулак в крови. На Ванино лицо страшно смотреть, голова его странно вывернута. К нам бегут незнакомые люди, хватают меня за руки, выворачивают локти. Я отбиваюсь машинально, лишь бы что-нибудь делать. Но, видно, сил во мне немерено: кто-то сползает по стене, кто-то падает рядом с неподвижным Ваней. Кругом вопят. Что я делаю? Они ведь не виноваты! Все они – только мешки для душ, истуканы, тряпичные куклы! Зачем я ору на весь зал? Мне уже не больно, мне только жаль его, жаль их всех. Зачем я пьян? Почему мне плохо? Неужели оттого, что им всем не дано того, что было дано мне? Но и у меня теперь нет ничего, кроме этого мешка, наполненного обрывками и провалами памяти.

Что оставлено мне? Что я пытаюсь понять о нас, показать самому себе? Что я не успел сказать Марине? В каких единицах я мог измерить блаженство погружения лица в её душистые волосы? Какою была глубина моих ощущений в тот миг, когда она касалась щекой моего разгорячённого лица, когда исчезало всё, и я становился вакуумом, густым всепоглощающим отсутствием всего?

Надо уходить, не могу здесь оставаться. Туман в голове, обрывки мыслей о ней; теряюсь в тумане, и она выводит меня из него. Её ладошки скользят по моим плечам, мои руки гладят её спину; между нами ущелье шириною в палец; опять радостное мучение – волосок за волоском преодолевать это эфирное ущелье. Мы невинно истязаем друг друга скорой близостью тел и услаждаемся каждым мгновеньем, стоящим между нами.

– Дай-ка, дядя, папироску!

Какой-то здоровяк тянет ко мне красную лапу. Рожа нахальная. Про таких говорят: бьёт два раза – второй раз по крышке гроба. Отвечаю, что не курю; потом сплёвываю красную пену, разминаю ушибленную руку – это уже на бегу; слышу, как тот кричит кому-то, зовёт вроде на помощь. Через несколько минут падаю на скамью в тёмном скверике.

Опять сквозь мозг несутся обрывки ощущений и воспоминаний. Упругие холмики её грудей касаются моего тела; я высвобождаю пуговки её платья из шёлковых петелек; она трогает губами моё ухо и глубоко вздыхает…

– Братцы, вот он, на скамейке!

Наступает сон: передо мною трое, у одного – того здоровяка – под носом кровь. Это я его так… Второй – Маринин убийца с перерезанным горлом. Третий – высокий и очень худой, весь в чёрном.

А Марина жарко обняла меня, её тело двигается навстречу моему телу. Теперь снова телу, а не мешку для души! И в этот миг Марина – настоящая, живая моя Марина! – распахнула во всю ширь свои чудесные глаза. Вместе с её последним нежным толчком я чувствую чужой удар. Что-то острое. Резануло будто в груди. А Ваня Сигара уже падает сверху из чёрной тучи, кричит радостно, хватает меня за руку – и я лечу за ним вверх, в какую-то небесную трещину.

 

© Владимир Мельник, текст, 2018

© Книжный ларёк, публикация, 2018

Koнтакт

Книжный ларек keeper@knizhnyj-larek.ru